Привет всем, кто сейчас это читает. Я долго думал,
стоит ли об этом написать, взвесил все «за» и «против» и решился.
Сначала хочу представиться – меня зовут Алекс. Я живу в Америке, но
родился в России. Мои родители покинули эту страну, когда мне было 10.
То, о чем я хочу вам рассказать, началось 4 года назад. Мне тогда был 21
год и со стороны я выглядел абсолютно счастливым человеком – учился в
высшем учебном заведении, встречался с красивой девушкой. Американская
мечта – ни больше, ни меньше. Я тоже считал себя счастливым, в общем,
человеком, но все равно мне чего-то не хватало в жизни. Чего?..
Я жил в общежитии тогда, т.к. до дома мне приходилось добираться
очень долго. Но на выходные я предпочитал уезжать к своей семье. Дома
обстановка все накалялась – отец давил на моего младшего брата,
навязывая ему свои решения. Женьке (брату) тогда было 17 – подросток,
буян, он ни за что не хотел подчиняться отцу. Матери было наплевать на
все. Нельзя сказать, что она не любила меня и брата – просто ей все
надоело. У нас был свой дом – и каждые чертовы выходные я несся, рискуя
сломать ноги, вниз по лестнице из общей с Женькой комнаты в гостиную,
как только слышал, что отец с братом снова ругаются. Сколько раз я ловил
своего брата, когда он пытался убежать из дома, сколько раз я не давал
отцу дойти до рукоприкладства, Боже мой… Но еще чаще я уволакивал с поля
боя трясущегося Женьку наверх, в нашу комнату, и долго сидел с ним на
кровати, прижимая к груди его патлатую голову, гладя его вздрагивающие
плечи и шепча утешения… Пару раз он сбегал ко мне, в общежитие – и тогда
мои друзья удивлялись тому, как мы непохожи. Я – брюнет с синими
глазами, симпатичный, что постоянно обеспечивало мне спрос у девушек. У
Женьки – обаятельная, грубоватая внешность – неровно подстриженные русые
с рыжинкой волосы, загибающиеся на концах, отчего всегда казалось, что
он не знаком с расческой, светло – чайные глаза и немного вздернутый
нос. Я всю жизнь считал, и продолжаю считать, что красивее его нет
никого.
После одного из громки скандалов я снова сидел с ним в нашей комнате
и снова обнимал его, стараясь хоть чем – то утешить. И тогда – да,
именно тогда! – не знаю, что было причиной на то, я почувствовал какое –
то странное волнение, держа его в объятьях. Я стал скучать по нему все
сильнее, мне так не хватало его общества, и вот… И еще незадолго до
этого я размышлял о своем одиночестве – я вдруг очень отчетливо понял,
что у меня нет никого близкого, кроме Женьки… Родителям было давно
наплевать на меня, девушка – это все равно не то, а вот Женька… Я часто
чувствовал себя совершенно одиноким, и мне казалось, что у меня нет
дома, нет семьи, нет корней, но тут я вспоминал о Женьке. Женька… Он
всегда понимал меня с полуслова, как я – его. Мы были друг для друга
единственной опорой.
… И вот, в тот раз, сидя на кровати и прижимая к себе брата, я
почувствовал, что моя нежность к нему изменилась – она росла с каждой
секундой, и мне было уже недостаточно просто гладить сквозь грубую ткань
футболки его плечи, ощущая их тепло. На меня как будто что – то нашло –
я даже не понимал, что делаю: я начал легко, едва касаясь, целовать
пряди его мягких волос, смутно светящуюся в темноте белую щеку… С того
момента, как я впервые в жизни коснулся губами его соленой от слез,
теплой щеки, я потерял самообладание. Эти невинные ласки только
разжигали приступ болезненной нежности, не давая облегчения. Сердце у
меня колотилось: как он отреагирует на это? Женька медленно выпрямил
голову и теперь смотрел на меня, что я понял по смещению его нежного
тепла относительно меня. Теперь, когда свет с улицы погас, меня окружала
только темнота. И отчаяние. И вдруг я почувствовал : ОН ПОНИМАЕТ… Как я
это понял? Не знаю. Телепатия. Одна его горячая рука легла мне на шею,
другая на спину, он стремительно подался ко мне – и безошибочно
поцеловал в губы. Ни с одной девушкой моя чувственность не достигала
таких вершин. Не было больше ничего – ни мыслей, ни предрассудков, ни
здравого смысла. Я был в плену его горячего излучения, в плену его
торопливых ладоней, судорожно гладящих мою шею и спину, я ощущал руками
гладкость его тела, чувствовал его сильные и вместе с тем нежные губы, а
все остальное казалось в высшей степени несущественным. Он медленно
подавался назад, утягивая с собой и меня, и я оказался лежащим на нем
сверху и все не мог оторваться. Мы совсем не думали о том, что мать с
отцом где – то внизу. У нас был свой мирок, мирок только для двоих. В
тот поздний вечер, уже почти ночь дело ограничилось только поцелуями и
ласками. Когда схлынула первая волна и немного успокоилось сердце, я
решился и спросил у него «Это то, что я думаю?», на что он ответил «Если
ты думаешь, что я люблю тебя больше, чем положено брату, то… да». И
этого мне было достаточно.
Моя жизнь изменилась с того вечера.
Теперь всю учебную неделю я предвкушал выходные. Я стал часто созваниваться с ним.
Я бросил свою девушку, не вдаваясь в подробности. Мне казалось, что я
живу в раю. И ничто не могло заставить потускнеть мое счастье – ни
осознание двойной греховности чувства, ни общественное мнение. Ничто.
Теперь, просыпаясь по утрам, я не задавал себе вопрос, ради чего я живу.
Я знал, ради чего. Точнее, ради кого. Всю весну я прожил в мареве
своего новооткрытого чувства. Иногда на выходные оба родителя смывались в
гости, а мы отказывались, ссылаясь на усталость и все это время
проводили в постели… Как красив он был после очередного приступа–
лучисто – шальные, искрящиеся счастьем глаза, влажные волосы, капельки
пота на лбу, заострившиеся черты лица, расслабленное дыхание… Моей самой
большой наградой был его сдавленный финальный вздох, стремительно
бегущая по телу судорога, потухающие глаза…
Как быстро кончается такое счастье – моя учеба кончилась, отец
подарил мне хорошую машину на окончание университета. Я хотел
попутешествовать со своим любимым Женькой по Америке на каникулах. Ночью
в пятницу, когда наутро я собирался за ним заехать, он позвонил мне. Во
время очередной ссоры отец совладал с гневом и сказал, что отсылает его
в военную академию, которая находится в Англии. Что он уже давно все
решил. И что он посадит его на самолет в воскресенье. За учебу уже
заплачено. Я вдруг увидел обострившимся зрением себя со стороны –
жалкого, держащего в горсти телефонную трубку и потерявшего ВСЕ. Но что-
то внутри сработало. Я спокойно сказал ему не сердить больше отца и
пообещал, что что-нибудь придумаю. Услышав его слабое, на всхлипе
«Правда?» я понял, что да. Я должен был что-то сделать. Ради того, что
бы остаться с ним.
В ту ночь я не спал. Я собирал свои самые необходимые вещи, писал
письма друзьям, привел в порядок и нашел все самые важные документы.
Бежать. Нам надо было бежать. Это единственный выход. И вход в другую
жизнь. На совершеннолетие отец перевел мне на карточку круглую сумму, на
другой карточке у меня был приличный заработок, вобщем, денег на
задуманной хватало. Оставалось только успеть. К 9 часам утра я уже был
дома. Меня не ждали так рано, поэтому я тихо вошел в дом и поднялся к
Женьке. Он спал, но, видимо, недолго – лицо у него еще было мокрым от
слез. Я присел рядом. Полюбовался на него. Тихонько начал собирать все
нужные его документы. К тому времени ему уже исполнилось 18. Он
проснулся. Я объяснил свою идею. Помог собраться, мы взяли не очень
большой рюкзачок, что бы в случае чего не вызвать подозрений. Мы
собрались. Я присел рядом с ним и поцеловал, будучи не в силах с собой
бороться. В этот момент в комнату вошла мать. Наверное, она хотела
проверить, спит ли еще Женька. Все. Пути назад у нас не было. Но он был
нам не нужен. Несколько мгновений, чтоб забраться в машину, еще миг –
завести ее. Мы слышали дикий крик отца, когда отъезжали. Плевать. Теперь
он мой. Только мой. Мне было плевать, что подумают люди, если мы будем
жить вместе. Не важно – это шелуха, главное то, что я люблю его. И мне
плевать, что он мой брат.
Начались наши странствия. Мы запутывали следы. Колесили по штатам.
Подрабатывали в закусочных, по ночам выступали в барах (у нас обоих было
музыкальное образование). По ночам – тщения не кричать, чтобы не
навлекать на себя подозрения. Все вместе – и огонь, обжигающий, и тающая
нежность. Но все же родители нас выследили – только для того, что бы
сообщить нам в письме, что не считают больше нас своими сыновьями. Что
мы им больше не нужны. Мы стали свободными как перекати – поле.
Через 2 года мы угнездились в одном тихом штате, снимаем теперь там
квартиру, Женька учится, я работаю. У меня – только он, у него – только
я. Но нам не надо большего. И скажу вам, я сплю спокойно. Меня не
страшит и не угнетает мысль, что он мой родной брат. Это не важно.
